Лоскутов дмитрий знакомства доска

Матяш Дмитрий Юрьевич. Атриум

лоскутов дмитрий знакомства доска

Просмотрите доску «детям» пользователя Татьяна в Pinterest. | Посмотрите больше идей на темы Toddler Dress, Girls dresses и Little girl dresses. Дмитрий Волчек: Биографы Жене говорят о том, что заключение .. где он один раз был пойман за кражу каких-то лоскутов дорогой Дмитрий Волчек: Для писателя Жиля Себана знакомство с книгами Жене тоже оказалось важнейшим событием юности: .. Я, на доске передвигая фишки. Шевяков Дмитрий Кузьмич .. Решетку закрыли, а мы начали знакомиться. Через час Оказывается, на спине красовался белый лоскут с номером , тюремный номер заключенного. Прогулочный дворик сделан из досок.

Добрался до поселка Кудесник только к полудню, не повстречав по пути ни одного враждебно настроенного существа. Порядок он знал - оружие нужно закидывать за спину еще на подходе к колючей проволоке, коей была по периметру ограждена граница поселка.

А еще он знал, что не следует корчить рожи разглядывающему его с вышки снайперу, которому ведь все равно, по кому стрелять. Завалит и не поморщится.

Мычание волов, скрип телег и перекрикивания селян были слышны уже издали. Вчерашний ливень побил зерновые, залил поля, и, обходя владения, трудолюбивые пахари не могли с прискорбием не прощупывать нагнутые к земле, набухавшие жизнью колоски. Кудесник остановился в двадцати метрах от "пирамиды" - блокпоста, который назвали так за пирамидальную форму, острым углом смотрящего на входящих в поселок и широкой стороной повернутого к главным воротам поселка. Суровость фортификаций деревушки не могла не вызывать трепета даже у самого бесстрашного и сумасбродного бродяги.

Высокая спираль колючей проволоки в виде зубчатой ленты, к которой подведен ток. Траншеи для стрелков и блиндажи на внутренней стороне периметра, будто коломинчане и "азаматовцы" готовились отбивать атаку как минимум батальона пехоты. Узкая дорога от блокпоста к главным воротам, посредине которой были установлены столбы - чтобы въезжающая машина или караван лавировали между ними, подставляя бока снайперам.

Две сторожевые вышки около главных ворот с теми же самыми снайперами, пулеметчиками за станковыми пулеметами Калашникова и дозорными с биноклями на шеях.

Рядом с воротами стоит передом к блокпосту БТР с восемью бойцами - группой быстрого реагирования. И это все помимо бойцов, что курсируют взад вперед по деревянным мосткам вдоль высокого частокола - основного заграждения. К тому же у "азаматовцев" не то что военной, элементарной стержневой дисциплины нет, они открывают огонь когда вздумается и по кому вздумается. А наличие серьезных фортификаций отбивает у возможного противника всякую охоту ответить им тем.

Неудивительно, что "монголы" не спешили прорывать оборону и брать деревушку штурмом - условия Атри делали ее почти неприступной крепостью. Возле блокпоста стояли трое. Благодаря серым летчицким комбинезонам, доработанным кубаревскими жестянщиками до уровня средней степени защиты, с кевларовыми пластинами на груди, шее и в области паха, они напоминали роботов из старых фантастических фильмов.

К слову, все "азаматовцы" выглядели одинаково. Все - в комбинезонах, с большими буквами "А" в кружке на кевларовой пластине с левой стороны груди и касках без забрала. Вместо последнего они надевали поверх каски очки сварщика, и это было верхом их моды.

Видимо, он был здесь главным. Двое остальных выглядели как обычные дворовые бандюки. Кудесник остановился перед блокпостом и на секунду замешкался с ответом. То, что "азаматовцы" не в лучших отношениях с узкоглазыми, ему было, конечно, на руку, но вдруг у них дипломатический союз нарисовался, пока он в этих краях не бывал?

Малаха-то далековато от сих мест. Верст двадцать напрямую будет, а до родного Корундова Озера так и все семьдесят. Может, ситуация поменялась, а я об этом ни сном ни духом? Назвать себя другим ником?

Можно, да вот только ежели разузнают, что неправдивым именем назвался, по головке не погладят.

Барбара Лённквист

Уж лучше как есть, а там видно будет Изнутри к смотровой щели блокпоста кто-то прильнул, сощурился, а затем скрипнули металлические двери и наружу, слегка прихрамывая на левую ногу, вышел бородатый, названый Михаем, "азаматовец".

С тебя бутыль пшеничной, бугор! Оба охранника переглянулись, и тот, что был назван Михаем, пренебрежительно сплюнул. На руке дохлого Хаима, - засмеялся. Кудесник терпеливо молчал, не сводя с них глаз. Говорят, может и не подняться. Так что, если разобраться, хорошее дело ты сделал, фраерок. А техник наш после вчерашнего немного не в форме, но если тебе срочняк нужно, то можешь попробовать его раскудорхать. В Коломино Кудесник бывал не единожды, и каждый раз, когда он сюда приходил, что-то незримым образом менялось в этих вычурных избенках с замысловатой узорчатой резьбой на оконных ставнях, на мощенных ровным камнем улицах и, главным образом, в людях.

Последний раз он был здесь в десятом месяце, попал как раз на четвертое жатвенное - праздник, почитаемый коломинчанами куда больше, чем Новый год. Все тогда были изрядно пьяны, даже охрана его особо не проверяла на входе. Старшина Симонов небывало расщедрился и за несчастные гроши выделил ему не комнатушку на постоялом дворе, а отдельную хату для потех с женщинами, необыкновенно пахнущими снопами хлебных злаков, свежескошенной травой и выпитой в непомерном количестве брагой.

А сейчас мужчины казались постаревшими лет на десять, выглядели так, будто жестокие рабовладельцы заставляли их работать и по ночам, чтоб не даром "заряды" на уличных фонарях тратились. Кое-кто из этих, тощих, до крайности изможденных, похожих на зомбарей, бесцельно бредущих с мотыгами и граблями на плече, узнавал Кудесника и молча кивал, вкладывая в приветственный жест немалые усилия.

Странно, но за все то время, что бродяга шел главной улицей до здания сельсовета на другом краю поселка, женщин он не встретил ни.

лоскутов дмитрий знакомства доска

Белые косынки, которыми они покрывали головы, кое-где мелькали в полях, но даже там, что было для бродяги внове, чаще поблескивали на солнце покрытые испариной загорелые мужские спины. И лишь дети, как прежде, проносились мимо него, играя в догонялки или просто дразня друг друга. Здание сельсовета ничем не отличалось от остальных изб. Такие же почерневшие бревна, такая же планировка на две-три небольшие комнаты, такие же перекошенные двери, да и глиняные горшки с кувшинами на плетеной оградке такие же, и деревянные колеса от телег, прислоненные к стене, и лежащая на земле сбруя - все как в обычном доме.

Разве что немного больше значимости придавало крыльцо о двух опорных столбах, а серьезности - отсутствие вычурных ставен на окнах.

Ну, как-никак администрация здесь заседает: На крыльце стояли двое. Молодые, чубатые, они с нескрываемым высокомерием смотрели на приближающегося гостя и достаточно громко, так, чтобы он услышал, перекидывались догадками, мол, чего понадобилось этому "вольному упырю" в здешних краях. Молодые, они родились уже здесь, их родина - Атри, о другой они и знать не хотят.

Мнят себя полноправными владыками атрийской земли, а всех прочих, вроде Кудесника, кто родился на Большой земле и сюда пришел либо деньжат подзаработать, либо чтоб дома не сидеть, считают пришельцами, посягающими на дары их земли. Бродяга впервые почувствовал, что сдерживаться ему, когда какой-нибудь малец, переступивший двадцатилетнюю черту, начинает вести себя подобным образом, становится все труднее.

Куда приятнее было бы положить ладонь на затылок наглеца, потянуть на себя и, прежде чем тот поймет, что к чему, сломать об колено его длинный, узкий нос. А если и этого покажется мало, отправить его головой в удерживающий крыльцо столб, чтоб окрасил кровью ветхое дерево. Быть может, хоть тогда научится сморкач уважать старших. Так что спокойнее, друг, спокойнее". Наверное, он казался себе очень крутым, разговаривая с набитым соломой ртом - солому тут считали чем-то вроде жевательного табака, - и ехидно скаля почерневшие зубы.

Для Кудесника же он был всего лишь очередным недоделком, возомнившим о себе черт-те что, а потому и отвечать ему было унизительно.

Слишком мелки эти рыбешки, чтобы отчитываться перед ними Занавеску отпустили, но за ней послышалось недовольное бормотание. Бойцы у крыльца переглянулись. Пронзительно заскрипели старые петли, в темные сени с несколькими стеллажами учетных книг проникло немного света, а затем на крыльцо вышел седовласый старик.

Угрюмый и суровый сельский старшина в военной форме образца сороковых годов, заплатанных галифе и сморщенных заношенных сапогах. Говорили, будто Симонов когда-то был ротным в одной из тех частей, что зеков на рудниках охраняли, а в восьмидесятых дезертировал, ушел в глубь Атри и вернулся только через пять лет, когда Союз распался и бардак захлестнул не только Атри, а и всю страну.

Кабинет старшины располагался в просторной, хорошо освещенной комнате с большим дубовым столом, заваленным учетными журналами и кипами бумаг, забитым доверху книжным шкафом, еще на подходе к которому Кудесник почуял запах витающей в воздухе книжной пыли.

Сервант у стены, за стеклом которого равномерно припадали пылью хрустальные стопки, граненые стаканы и графин с дутым изображением грозди винограда, иконами в углу, старым, ржавым рукомойником и портретом Ленина, указывающего рукой с зажатой кепкой куда-то на восток Подобные интерьеры всегда вызывали у бродяги ощущение размеренной, устоявшейся жизни, совершенно не похожей на ту, которой жил он. Прийти сюда утром, растопить печь, слушать, как потрескивают сосновые дрова, и пересчитывать там что-то, пересматривать условия поставок, решать, как и с кем сотрудничать из соседних деревень, на худой конец зазвать амбарника Фомича и выписать ему по самое не балуй за то, что мыши столько зерна сожрали!

Эх, это тебе не скитания от одного поселка к другому в поисках работы или приключений на свою задницу. Здесь ты нужный человек, здесь с тобой считаются и слово твое - закон. Видал, баб совсем нет? Все по избам сидят, - бутыль с громким стуком опустилась на поверхность стола, - на девятом месяце. Рожать скоро будут, понимаешь? Эти, - старшина кивнул на окно, - решили популяцию поднять, ускорить появление следующего поколения.

Кто не захотел - заставили, кто не замужем - сами делали, насильничали, понимаешь? Теперь все бабы, кроме бесплодных, на сносях, а эти стервецы говорят: Ну да хрен с ними, давай за встречу. Лучший в Атри самогон, как и зерно, и мука, производился именно здесь, в Коломино. Не было у него отвратного привкуса болотного зелья, не шел от него душок прелой коры кедра, и градусы соответствовали норме, не меньше пятидесяти. Обойти всю среднюю полосу - и только в здешней харчевне найдешь настоящий самогон, в других же поселках - лишь разбавленное по нескольку раз пойло, потерявшее и вкус, и крепость.

Старшина спрашивал его об этом всякий раз, когда они садились пить сивуху. Тем не менее, сколько бы раз еще впредь тот ни спрашивал, бродяга так и не будет знать, как правильно ответить: Не кличку же спрашаю! И все нормально было, даже твари не часто нам по пути попадались. Добрались до "вагранки" за денек, взяли что нужно и уже назад возвращались, когда на опушке там, в шестьдесят восьмом квадрате Не знаю, как это случилось, но когда я очнулся, они все мертвы были, причем так, будто их поезд сбил.

Вообще чертовщина какая-то, они даже за оружие схватиться не успели, а ведь бойцы были опытные. А Хаим перед смертью отправил сообщение отцу, мол, Кудесник с катушек слетел, наши вещи взял, всех, в том числе своих маркеров, убил! Но не помню я ни хрена!

К тому же один из них выжил, Махаоном кличут. Если он добрался до Ордынца и выложил все, что видел, и как я по их рюкзакам шнарил, - ну не оставлять же патроны и жрачку там! Хан не простит, если там сын его. А чего ты один не пошел за цацкой этой, зачем целую группу с собой поволок?

Нам повезло, что за "вечной колонной" мы не встретили никого из параллельщиков, ведь их там обычно пруд пруди. Я когда был там последний раз, из пятнадцати человек вернулись только двое, да и то один от потери крови в Ванаварском госпитале Богу душу отдал. К тому же хан меня самого боялся отпустить, не шибко доверял. Думал, я "брошь" возьму и на периметр дерну, а там за небольшой кусок "живого кварца" меня не только через КПП-3 пропустят, но и на "вертушке" до аэропорта подкинут.

Поспрашал бы тут кого, может, и так нашли. У торгаша в Каран-Яме точно должна быть, за копейки купил. Дочери, говорят, на свадьбу подарить собирался. Она и вправду штука красивая, хоть и бесполезная. Цацки какие-нибудь имеются в "нычке", чтоб армейцам отстегнуть? Ну так и катись ты отсюда к чертовой матери. Ты ведь и сам знаешь - "монголы" сейчас укрепились, мощь постоянно наращивают.

Здесь каждая вторая группировка у них на подхвате, все хотят с ними в союз вступить, в каждой деревне готовы им задницу лизать, и наша - не исключение. Я не могу ручаться, что никто из моих односельчан не стучится в эту самую минуту в хановы ворота. Ты же понимаешь, какая у нас напряженная ситуация - "азаматовцев" может подвинуть только хан, не решается просто пока. Так что подсобить ему в плане поимки того, кто убил его сына, здесь каждый горазд. Глядишь, и убедится в нашей преданности.

Как бы я мог их убить? По ним ведь не стреляли. Их просто переломали пополам, причем никто и курок спустить не успел. Кудесник прищурился, с недоверием посмотрел на старшину, но тот продолжил: Попали вы под их ментальный удар, вот и вырубило вас.

Знакомства icq анкета

А на тебе все замкнулось, и последствия зафиксированы. Докажи теперь, что ты не осел. Думал я и про шептунов, и про меченосцев - не сходится ни хрена. Когда вы видели, чтобы они, поразив своим ментальным ударом людей, ломали бы их и просто так оставляли? Тем более одного вообще не тронули. Бред это, никакие там не шептуны. Но я настоятельно рекомендую: Можно долго скитаться по тайге анахоретом, но рано или поздно тебе придется зайти в какую-нибудь деревню переночевать, поесть или хабар скинуть.

И кто знает, не возьмут ли тебя там под стражу и не стуканут ли хану - за должок или так, чтоб прислужиться? Если нет никого, чтоб через Ущелье перевели, я могу человека посоветовать. Человек надежный, за пару цацек доведет до аэропорта Бродяга опустил голову и задумался. Не таким он представлял себе разговор со старшиной Симоновым, не.

Вариант с уходом из Атри не хотелось считать окончательным. Кудесник не знал, на что надеялся, переступая порог здания сельсовета, но был твердо уверен: Степаныч, обычно помогавший таким, как он, дельным советом, обязательно подскажет, как миновать указатель на КПП А тут вот как вышло Выбраться на Большую землю с теми цацками, что лежат в схроне под обломками давно разбившегося беспилотника, означало провести остаток жизни либо в роскоши, либо в тюрьме. Причем, если поступать обдуманно и не начинать скупать в Подмосковье особняки и не менять "ламбо" по паре на неделю, тюрьмы можно легко избежать.

Но вот хотелось ли Кудеснику возвращаться в тот мир? Возможно, но не раньше, чем лет эдак через тридцать, когда на пенсию оформляться нужно будет, потому как на родине помирать всяко лучше, там и местечко должно остаться возле родителей, под березками, а не здесь, среди вечных сосен и болот.

Вышел из избы сельсовета Кудесник грустный. Он рассчитывал на чудо, но чуда не произошло. Надеялся, что старик посоветует что-нибудь дельное, но тот одним махом обрезал все его чаянья. Ступать на дикие земли и вправду небезопасно, слишком много там странного и неизведанного, слишком незаметна граница с параллельным миром. Возвращаться в белый периметр - все равно что из пятого класса перейти снова в первый, да и что там делать?

Копеечные задания торговцев выполнять, чепуху всякую по аномалиям собирать и от зайцев отстреливаться? Перед вояками лебезить, чтоб не повязали и на урановые рудники не отправили? Незыблемая средняя полоса, самая широкая площадь изведанной части Атри? Похоже, остается только она, родимая. Главное, это знать, с какими кланами не в тёрках "монголы". И тогда можно будет какое-то время перебиться.

А там как карта ляжет. Глаза красные, капилляры вздуты, лицо небритое самое меньшее дней пять, и выглядел он так, будто компьютер в его голове завис на перезагрузке. Секунд двадцать, не мигая, всматривался он в наклонившегося к нему человека, пока его лицо не приняло более-менее осмысленное выражение. Чертыхнулся, промямлил что-то неразборчивое и надел на нос очки. Не туда ты пришел! Вали отсюда вместе со своим КИПом, да побыстрее, и не вынуждай меня принимать меры.

От сухопарого лысоватого техника, имеющего некое сходство с тем актером, что играл Новосельцева в "Служебном романе", было, конечно, забавно слышать такого рода угрозы, но Кудеснику смеяться не хотелось.

Если не удастся перепрошить КИП, бродяга окажется вне информационного пространства, а это ой как нежелательно. Порфирьич КИП перешьет, пропишет ник какой-нибудь заковыристый, так чтоб никто не допёр, что это Хаима комп был, а потом, если что - бац! Ах да, это же ясно как божий день! В ближайшем ведь квадрате от гранкарьера только в Коломино есть техник, куда Кудесник, скорее всего, и подался. Так что же, пригласим Порфирьича на чай, потолкуем, спросим, за какой хабар он решил перепрошить бродяге компьютер, который принадлежал сыну хана Ордынского?

Так вот я, - он ткнул указательным пальцем себя в грудь, - ни хрена не хочу, Кудесник, к ним попадать на чай. Так что будь добр, выметайся подобру-поздорову из моего подвала! Продать ты мне новый КИП можешь? У тебя ведь где-нибудь завалялась парочка, а?

Я не буду тебе ничем помогать, ни за какую цацку, понял? Покидая мрачный, сырой подвал, Егор Звягинцев решил, что сегодняшнюю дату, шестнадцатое июля две тысячи семнадцатого года, надо запомнить. И в календаре отметить, что это самый паршивый день за все семь лет, что он топчет территорию Атри. Может, ему было хуже, когда за ним гнался хищный зверь?

Может, когда он попадал в карман-ловушку между двух смертельных аномалий? Ну так, может, когда он наступил на "пружину" и его, раскрутив за ногу, подбросило вверх метров на двадцать?

Потому что в подобных случаях он вполне закономерно чувствовал близость смерти, с которой сам же и заигрывал. А сейчас ему предъявили обвинение, которое непременно повлечет за собой недоверие других бродяг и порицание жителей тех деревень, с которыми он поддерживал хорошие отношения.

Это если не считать, что теперь его главный враг - самый мощный по боеспособности клан средней полосы. Глава 3 К кому обращается человек в том случае, когда, казалось бы, обратиться уже не к кому? Верно, к самому надежному, проверенному, лучшему другу, с которым его связывает не только пивная кружка после работы или соседство по комнате, а годы сплошных испытаний.

С которым он делил последний ломоть хлеба и глоток воды, с которым укрывался холодной таежной ночью одной фуфайкой. Доверие к которому закалено как сталь, не единожды проверено в те минуты, когда приходила беда или нужно было разделить радость. Который сам горел, но выносил его, раненого, из "долины гейзеров".

Который подставлял спину под пули, но не оставлял его на поле брани О нем сейчас думал Кудесник. Только он мог бы в полной мере понять его и поддержать. Да, старшина, разумеется, был прав. Никто не знает, отчего так повелось, но к нему приходили, как к батюшке на раскаяние и прощение грехов, многие бродяги.

Даже те, кто действительно убил своих напарников ради хабара или каких-то других целей. А он всегда выслушивал их, давал совет, предлагал познакомить с людьми, которые могли помочь. Для старшины, по большому счету, не было разницы, убийца перед ним или случайно попавший на плоскость наковальни бродяга. Или вообще невиновный человек. Он никогда никого не сдавал, и это делало ему честь, но Кудеснику нужно было больше, чем просто совет. Егор настолько погрузился в раздумья, что не сразу почувствовал прикосновение чьих-то пальцев к своему бицепсу.

Он поднял голову - перед ним стоял низкий, очень худой мужчина лет сорока, с темным лицом и набухшими синяками под глазами. Он ухватился за руку Кудесника так цепко, будто поймал вора. Селянин тут же отпустил руку Кудесника.

Двое не шибко смекалистых бойцов, что несли службу на КПП, а проще говоря, открывали и закрывали ворота, попытались отговорить его покидать поселок. Они были не так наглы и самоуверенны, как те, кто охранял вход в сельсовет, а даром убеждения не обладали вовсе. Потому стоило Кудеснику посверлить сначала одного, а потом другого острым взглядом и нажать на слово "нужно", как те безоговорочно открыли ему ворота. И лишь бойцы с бэтээра, пристроившегося в тени, посмотрели на них с явным непониманием, будто так и хотели спросить: Но не спросили, пропустили Кудесника, перекинулись парой матерных слов, да и.

У блокпоста, перед шлагбаумом, сопротивление бродяга встретил несколько более жесткое. Потуси еще у. Завались в бар, там спиртяга - свежак, только недавно Седой отогнал. Успеешь на тайгу. Застопорись тут где-нибудь, а завтра поутру себе вырулишь. Надо было быть полным тупицей, чтобы не понять, что за этим притворным беспокойством таится нечто другое. Несложно было догадаться, что именно, не так ли? Ну да, те самые "ути-пути", с которыми охотник подбирается к фазану с щепоткой зерна в протянутой левой руке и спрятанной за спиной с мотком веревки правой.

Ах, какие душевные ребята, волнуются о том, как же он, бедненький, в тайгу-то один выйдет на ночь глядя?! Глядишь, и убедят остаться еще на часок-другой, спирта свеженького отведать да подождать, когда "монгольский" отряд до Коломино доберется.

Нет уж, хрен. Большой оружейный шкаф, некогда обычная трансформаторная будка, находился внутри блокпоста, ее было видно через открытую внутрь металлическую дверь. Дверной проем закрывал широко расставивший ноги Михай. Рассчитывать на то, что удастся силой отобрать свое, не приходилось. Группа быстрого реагирования на бэтээре, снайперы и пулеметчики на вышках, да и тут четверо при оружии Рыпнешься - сразу из нескольких стволов уложат.

Или ты не втягиваешь, что я тебе говорю? Понял я все, понял, - заставил себя улыбнуться Кудесник, отступив на шаг и в успокаивающем жесте вскинув раскрытые ладони. Патрулирующие, убедившись, что замешательство у ворот не перерастет во что-то более опасное, продолжили хождение вдоль стены.

Релаксни пока, наковыляешься. Патрулирующие на скрипящих мостках с левой стороны сейчас скроются за поворотом. Последний патрулирующий удалился дальше, чем на пятьдесят метров, пулеметчик на одной вышке стоит лицом к деревне, снайпера не видно, может, его там и нет?

Снайпер на другой вышке смотрит на восток. На западе, куда нужно будет бежать, из-за тучи блеснуло солнце, когда он повернется в твою сторону, его блики на мгновенье замаскируют тебя для его прицела.

Но помни, это лишь на мгновенье. В такие моменты не стоит полагаться на ум, потому что все решают инстинкт и подсознание. И Кудесник доверился инстинкту. А потому не запомнил, как расширились зрачки Михая, когда каблук ботинка врезался ему в подбородок. Так же, как не запомнились и ошарашенные глаза Совы, когда твердый, как камень, кулак Кудесника поверг его на землю. Двое молодых уже собрались было выскочить из блокпоста, но, как только первый из них ступил на порог, Кудесник затолкнул его обратно, вырвал у него из рук оружие и дал наискось очередь.

Пули прошили первому грудь, а второму - живот, оба отлетели назад, ударились о стену и сползли на пол. Кудесник бросился к оружейному шкафу, открыл дверцу, схватил своего "пустынного орла" и рюкзак - слава Богу, эти идиоты не додумались упрятать его имущество куда подальше, - теперь оставалось лишь перепрыгнуть через шлагбаум. И тут-то и возникает высшая степень свободы, когда ничего.

Значит, нужно обходиться вообще без слов. Как вы вышли из ситуации? Нельзя воспринимать Жене как некую елку, увешанную сексуальными аксессуарами. Нужно понимать, что у него все-таки романы не про секс, а про смерть, про одиночество. Потому что то, что он пишет об онанизме, это гимн одиночеству.

Вот и нужно переводить про одиночество, а не про то, куда он сунул руку и что с ней делает. Это как раз важный момент.

Но голову, конечно, приходится поломать, тем более что у него очень много символичного, и я не понимаю, случайно ли это у него получается или. Вот, например, такая фраза: По контексту вроде был понятно, что это улыбка, а, с другой стороны, у меня уже срабатывает такой звоночек, я понимаю, что любое ключевое слово у Жене нужно проверять по словарю арго, не имеет ли оно второго значения. Но чувствуют ли современные французы этот подтекст? А было ли это во времена Жене, и чувствовал ли он этот подтекст или у него получились такие вещи случайно?

Каждый раз эту проблему приходится решать самостоятельно, и каждый раз по-своему. Не думаю, что Жене ненавидел женщин — он попросту не принимал во внимание их существование. Подобно Уильяму Берроузу, он почти не бывал в женском обществе и потому игнорировал эту сторону жизни, очень важную. В качестве компенсации он, конечно, бросался в другую крайность, о чем свидетельствуют его ранние книги. Как известно, в его жизни не было матери или другой женщины, которая ее заменяла.

Он рано попал в тюрьму, где его окружали одни мужчины. Можно сказать, что его, брошенного матерью, усыновили мужчины, гомосексуалисты — он сам говорил о том, что нашел мать в их лице. Все это, разумеется, отразилось на том, что он писал. В его сочинениях бросается в глаза отсутствие женщины — очень важный пробел. Мне кажется, что книги Жене не могут читать женщины, такое почти невозможно себе представить; ведь его интересует только один биологический вид — мужчины.

Конечно, это тоже было частью его стремления подрывать устои — гомосексуализм тогда приравнивался к преступлению. Воспевая мужское братство, Жене бросал еще один вызов обществу. Он и здесь показал себя бунтарем. Нет, потому что все, что мне нужно, находится в тексте, а не в биографии и не в уголовном деле. И то, что он был женоненавистник, мне совершенно не мешало. Просто я решила для себя, что это не про. У Жене есть очень символичный момент, и это гораздо более важно.

И так получилось, что в колонии Меттрэ, где Жене действительно был, не осталось никаких свидетельств о его пребывании. Когда началась война, директор сжег, как было положено по инструкции, все документы, касающиеся несовершеннолетних. И о нем там никаких свидетельств не осталось. Ну, какие-то фотографии коллективные, но кого можно узнать на коллективной фотографии, где стоят 60 одинаково одетых и одинаково обритых подростков?

А с другой стороны, это тюрьма Фонтевро, где он описывает буквально каждую выбоинку в камне, каждую щербинку на лестничной ступеньке. А в тюрьме Фонтевро его-то и не было, он там никогда не сидел и узнавал обо всем от своих приятелей. То есть не остается его следов там, где он был и в то же время ощущение стопроцентного присутствия там, где его не. Алла, вы бы назвали, вслед за Сартром, Жене святым?

Может быть, не святой, но великомученик — точно. Одним из источников вдохновения для Жене было воровство. Сартр полагал, что кража подразумевает такую же работу воображения, как и поиск верных слов для стихотворения.

Поэта Ярослава Могутина вдохновляли и книги Жене, и его преступления: С творчеством Жене я познакомился еще подростком, когда читал его первые переводы на русский. И на меня он повлиял и как на писателя, и в человеческом плане. Он был, пожалуй, моим главным литературным идолом. Несколько лет назад я совершил паломничество в Марокко, в Лараш, где Жене похоронен.

Он был влюблен в какого-то водителя грузовика и провел там с ним последние 10 лет своей жизни. Поддерживал и самого водителя, и всю его многочисленную семью. Замечательно, что Жене воровал книги, а потом, прочитав, ходил и бросал их на лотки букинистов, чтобы они дальше их продавали. В этом есть своя красота. Книги и ткани, то есть вещи, которые в материальном плане особого интереса не представляют. Я тоже подростком был невероятным клептоманом и, в основном, меня привлекали вещи бессмысленные.

Эта книга тоже оказала на меня большое влияние. Воровство книг было всегда для меня излюбленным занятием.

Поэтому сейчас, когда мои собственные книги воруют здесь, в нью-йоркских магазинах, и мне на это постоянно жалуются, я чувствую, что это такая ирония судьбы. Вообще лучший комплимент для писателя, для художника — когда его книги воруют прыщавые подростки, которые не могут их себе позволить. Жене говорил, что воровство — это творческий акт, воровство сродни написанию книги, потому что весь процесс этого волнения, которое доходит до катарсиса, почти до оргазма, очень близок и в том, и в другом действии.

Да, и сама идея, что преступление можно кому-то посвятить, как акт благородства или возвышенного почитания, для меня, конечно, тоже была откровением. И еще один важный момент. Я не хотел быть ограниченным рамками какого-то определённого жанра, и мне нравился тот факт, что Жене, помимо литературного дара, был невероятно одаренным режиссером.

лоскутов дмитрий знакомства доска

Кстати, мне недавно рассказывал один из моих друзей-кураторов, что музейную выставку в Нью-Йорке запретили в конце х годов только из-за того, что в нее был включен фильм Жене. Его радикальность сохраняется, несмотря на то, что он уже давно считается французским классиком, и это показывает, насколько он опередил свое время и каким был уникальным талантом. Жене — писатель, которого следует читать в молодости, бескомпромиссность его мысли полна замечательной юной энергии. Я еще в школе учился, когда впервые прочитал Жана Жене.

Это была поэтическая проза, призывавшая к подрыванию основ, к бунту. Когда я это читал, я чувствовал, что принадлежу миру отверженных, преступников, изгоев. В фигуре Жене меня привлекало многое: Он противостоял всему, не вписывался в общие рамки, при этом обладая великим талантом, что не могло не раздражать других литераторов — тех, что торговали своим ремеслом.

Жене никогда не отрицал, что бульшую часть жизни провел вне закона. Он выступал за любое противостояние обществу, объясняя это тем, что само общество преступно. Жене считал, что красть дозволено, даже у тех, кто лично ни в чем неповинен.

В этом он ошибался. Преступность была у него в крови, причем эту особенность его характера можно расценивать и как достоинство. Капитализм основан на обмане, порабощении людей, справедливо рассуждал он, а значит, я сам буду красть в ответ. На одно преступление я отвечу другим. Для писателя Жиля Себана знакомство с книгами Жене тоже оказалось важнейшим событием юности: Жан Жене для меня не только один из учителей в литературе, но также и учитель жизни, поскольку я открыл его, когда мне было 15 лет.

В университете я написал несколько курсовых работ о Жене, так что в конце х годов у меня был повод поработать с Альбером Диши. Этот юноша вскрыл себе вены и принял снотворное в комнатке под самой крышей, обложившись книгами Жене, которые он никогда не читал. Нашли его только через несколько недель, настолько он был одинок. Этот образ буквально преследовал. А в году сам Жан Жене в маленьком итальянском городке Домодоссола, в номере отеля, тоже, как и Абдалла, попытался покончить с собой, выпив огромную дозу нембутала.

Он впал в кому, его обнаружили и отправили в больницу, где промывание желудка вернуло его к жизни. Этот момент в жизни Жана Жене привлек мое внимание. Я мысленно обращался к Жене на том свете и просил его рассказать, что же случилось в Домодоссоле, как ему удалось избавиться от чувства вины после самоубийства Абдаллы. А однажды вечером я сел на поезд и отправился в Домодоссолу, в тот же небольшой отель, где когда-то поселился Жене.

Я провел там несколько дней, пытаясь пережить все, что чувствовал тогда. Конечно, мои чувства сложно описать, но это был способ убить Жене внутри себя, что-то вроде еще одного убийства отца, о котором писал Фрейд. Но это вечное желание убить своего отца — на самом деле, желание все же немного более сложное, ибо одновременно это еще и стремление любить.

Так что это был мой способ высказать свое почитание Жене, правда, способ несколько необычный и жестокий. Сейчас ведь из Жене многие пытаются сделать чуть ли не ангела, такого бесцветного добрячка и благодетеля, а он все же был гениальным негодяем.

И ему самому нравилось быть таким, неслучайно же он всем рассказывал о том, какое удовольствие он получает от предательства. Попытки сделать из него гладко причесанного классика кажутся мне смешными. Стиль Жене претерпел интереснейшую эволюцию — его романы постепенно лишались кемповой образности: Джереми Рид считает, что для творчества ему нужна была тюрьма. Жене и жил как в тюрьме — в гостиничных номерах, укладывая матрас на пол. Но и немногое написанное им в конце х годов имеет огромную ценность.

Об этом говорил на парижской конференции, посвященной столетию Жене, его биограф Альбер Диши. Это период его размышлений об искусстве, о творчестве, который завершается его метафизическими раздумьями на темы другого, смерти, человека, прекрасного. Эти три эссе выделяются в библиографии Жене подобно трем звездам.

Помимо живописи, Жене привлекал кинематограф — он мечтал о нем с самого детства, и один из своих побегов из колонии пытался объяснить тем, что хотел сниматься в кино в Америке или в Египте. При этом ему удалось снять лишь один фильм "Песнь любви", большинство его замыслов не были реализованы и даже не обрели окончательную форму. Тут остается большой простор для исследователей, потому что с годами в творчестве Жене продолжают открываться все новые и новые грани.

Филипп Соллерс — главный редактор и основатель легендарного журнала "Тель Кель" — вспоминает тяжелый период в жизни Жене. Жене был совершенно мифическим персонажем, загадочным и непонятным для окружающих. Под внешностью Жене я понимаю его тексты, которые ассоциируются с какой-то частью его тела. До этого Деррида постоянно нападал на Жене в своих статьях, упрекая его в дурновкусии. Деррида признавался, что проницательность Жене его порой даже пугала: Хотя Жене постоянно притворялся необразованным дикарем и изображал полное неведение, но, на самом деле, всегда все тщательно обдумывал и был в курсе всего, что происходит в политике и литературе.

Но, несмотря на все эти мелочи, он все равно оставался человеком совершенно очаровательным, очень забавным и полностью свободным.

Я никогда не сходился с ним близко, не интересовался ни им, ни его жизнью, — она проходила в стороне, как чужая свадьба Впрочем, потребности рассказывать у меня тогда еще не. Когда ты один, слова не нужны, а людей вокруг я воспринимал, скорее, как помеху, чем как собеседников. Спазмы переполненного сердца, но никак не изложение опыта.

Тогда любая песнь была песнью торжествующей любви. Я боялся людей — и любил мир, пел только ему и о. Это бывало нечасто, но случалось. К тому же — слова Считанные с листа, они продолжали звучать внутри, долго не затихая. Они звучали, звенели, кололись, переполняя мою голову, спускаясь в нижние этажи, болью поселяясь в животе.

Я видел их — видел цвет каждого звука. Скажем, шепот, который я слышал по утрам из-за закрытых двустворчатых дверей, — это разговаривала бабушка с моим отцом, — был нежно-голубым. Слова входили в меня и распирали, наполняли до краев и тот, кто был внутри меня, разрастался до бесконечности, до запредельного.

Проснувшись утром девственным и чистым, вечером я ложился в кровать беременным, несущим в себе завязь жизни. Ночами я вытворял слова из себя до полного опустошения, до усталости, до сна. Душа, принимающая в дар, хранит этот дар в себе и приумножает. А потом отдает, рождает новую форму. Каждую ночь я разрешался и снами, но сны эфемерны; слово же, которое я однажды родил, было Почему вас это смущает?

Мальчики душою гораздо ближе к женщинам, чем девочки. В мальчиках есть женское начало, которое в мужчинах исчезает бесследно Исчезает бесследно, тогда как у девочек оно просто развивается дальше и перерастает в то, что делает ее нормальной женщиной. То, что остается с нами, — безнадежно теряется, меняясь. Женское начало — это Я рассказывал про него, вздрагивающее зеркало воды. Память о том, что было до тебя, — о чуде. Девочка становится женщиной, теряя в себе ощущение чуда Понимаете, преемственность — она теряется.

Но это ничего, это природа Агрессия всегда начинает с чистого листа, не может быть агрессии там, где есть память о хрупком чуде. А тут — просто следующий виток ее персональной истории в прежнем естестве, с полностью обновленным сознанием, — это все гормоны, телесное, понимаете Сознание обнуляется, — ей ведь не нужно никого одухотворять, оплодотворять Знаешь, когда я спустя двадцать лет услышал Наташу по телефону, я понял, что еще минута разговора — и я потеряю огромную часть своего детства.

Я стоял, опершись на стол с телефоном, и все пытался сглотнуть пересохшим горлом. Та самая горечь, что переполняла в детстве, когда я чувствовал свое бессилие перед движением жизни.

Я стоял и вспоминал, как любили мы запускать в ту самую бочку сделанных из желудей водолазов. Самые лучшие водолазы получались из еще чуть-чуть зеленоватых желудей: Мы запускали водолазов до тех пор, пока покрасневшие от холодной воды пальцы не сводило в щепоть так, что их уже невозможно было разжать. Имена мы давали своим водолазам Когда вдруг понимаешь, что большая часть мира существует все же вовне, а твое тело — лишь часть.

Когда пробуждается истинное любопытство, готовое рискнуть благосклонностью взрослых и собственным покоем. Когда краски начинают бить по глазам, а тело реагирует на открытия непредсказуемо и резко, как на боль.

Когда, спрятавшись в самой глубине сада, ты замираешь, чувствуя, как тебя снова и снова неудержимо тянет касаться нежного, запретного, и это так больно, так завораживает, — и хочется почувствовать это опять, медленно, по клеточкам, чтобы убедиться, что теперь и это — твое, и ты полностью владеешь им и можешь вызвать его к жизни, когда захочешь.

Когда, не зная, как называть неизвестное, ты даешь имена спонтанно, ориентируясь на форму и цвет. Не зная назначения, — придумываешь свои версии и сам подбираешь место в настоящей и будущей жизни. Иррациональные, странные ощущения; страшные, чудовищные мысли Про операцию я узнал год спустя, когда Люба, по страшному секрету, взяв с меня клятву никому ничего не рассказывать, показала мне шрам.

Мы тогда сторожили с ней кукурузу, в Николаевке. Почему она выбрала именно меня, я не знаю. Ей было уже почти четырнадцать, а мне — десять. А Юрчику и Наташе — по восемь. И хотя вся наша ночная работа была, скорее, развлечением, но брать младших с собой А вдруг они просто испугаются и заревут, затребуют домой? Наша сторожка стояла на самой середине поля, среди вымахавших уже под два метра стеблей, и ночью, когда луна плыла над самыми головами, казалось, что сторожка стоит на самом краю земли и дальше нет ничего, дальше — только тьма, только тишина.

И мир, теряя во тьме всего себя, обретал новое: До бабы-валиного дома было где-то с километр по этим джунглям, — ну и как бы мы их вели тогда домой? Да там заблудиться — раз плюнуть. Даже для такой взрослой девушки, как Люба.

И мы были одни. В общем, на вторую ночь, уже усевшись на досках, покрытых чем-то вроде старых фуфаек при свете керосинки, стоящей, от греха подальше, в противоположном углумы заговорили о самых жутких и невероятных травмах в своей жизни.

Я показал ей шрам на левой руке — от гвоздя в заборе, она — синяк на плече, который посадила, зацепившись за улей в сумерках. Этот жалкий синяк я с усмешечкой крыл вырванным весной коренным зубом. Тогда она, помолчав, с улыбкой спросила меня, а что я знаю об операции? Я поежился, вспомнив виденные в процедурном кабинете поликлиники блестящие жуткие лопаточки, клещи и бутафорских размеров шприцы и, вздохнув, сказал, что.

Ничего, слава богу, не знаю. Я не стал признаваться ей в своем страхе перед кровью, ранами, и о тех глубинах, в этих кровоточащих ранах, которые ведут в самое сокровенное, — туда, где обитает душа. Люба отвернулась, словно потеряв интерес к разговору, и стала смотреть в сторону, в один из темных углов, где шевелились наши тени и где особенно сильно пахло какой-то кислятиной, застоявшимся куревом и сухой травой.

И так же, не поворачивая головы, она слезла с лавки, повернулась ко мне и сказала: Ее рубашка была снизу без одной пуговицы и, освобожденная из трико, легко, широко разошлась в стороны, а пальцы с короткими грязными ногтями, как крючки, зацепились за резинку с правой стороны и быстро оттянули ее. Я бессильно провис, склонился к самому шраму, едва ли не касаясь его носом.

лоскутов дмитрий знакомства доска

Он был багровый и узловатый, как кусок веревки, с белесыми короткими прожилками. Пересекая живот по правому краю наискось, нижним концом он доставал до редких рыжеватых волос, вившихся из-под резинки. Машинально я отметил, как пергаментная смуглая кожа живота внизу становится рыхлой Пересохшим горлом говорить было трудно, и я выдавил: Резинка щелкнула, возвращаясь на место, и полы рубашки сошлись. Я заснула — сделали, а проснулась — уже все готово. То, что оно трепещущее, я знал, поскольку не раз видел, как разделывают кур, потрошат рыб, запуская пальцы во вздрагивающие тела.

Но с теми-то было проще, — у них не было души, а вот человек То, что они должны быть, я теоретически знал, но вот увидеть Вспоминая, как вчера Люба поймала этого киргиза — сама! Схватила и стащила с лошади за ногу, хотя он был на год ее старше.

Сын степей верещал, что он все расскажет папе, что он больно ударился локтем, но Люба перехватила его за шиворот, потом как-то ловко скрутила ему руки за спиной и позвала.

Мышиные глазки уже не сияли, а щечки ввалились, словно он вынул все свои зубы. От слабосильных шлепков Юрчика и Наташи он вяло ойкнул, а я бить не. Восхищение Любиным поступком как-то внезапно прошло, и мне стало противно.

лоскутов дмитрий знакомства доска

Я просто захотел все разом прекратить. Люба догнала меня и спокойно сказала: Они только так и понимают Она растерянно гладила меня по голове и говорила, что не надо так, что мы обязательно еще встретимся, конечно же встретимся! И — может быть — я просто испугался грозы?

Как трудно ей было поверить, что это — не из-за грозы. Она вникала в то, что происходило, как в чудо, как в сложную формулу.

Больше мы никогда с нею не встречались. Да ты никагда ни любил миня я всигда была для тибя толька любовницей! Много лет спустя, уже взрослый, я увидел эту картину и понял, что она — аллегория моего детства. И Наташиного, и Юрчикова, поскольку их детство было вовлечено в мое, как пересекающиеся орбиты планет — в общую механику сфер. Эта способность притягивать чуждые тела, взятые ненадолго взаймы; способность ненадолго входить в чужой мир и влиять на него своим присутствием Сколько лет нам было, когда мы встретились?

Можно, конечно, высчитать, но зачем? Меня выпустили в сад, — в саду я бывал и раньше, отец мне потом часто рассказывал, как я, трехлетний, в нем однажды заблудился, — но я говорю о сознательном вхождении в этот сад, о памяти, способной хранить и нести с собой это чудо: И мы бросились играть. А еще на краю сада были амбар с сундуками, полными пшеницы и кукурузы, сарай с пузатыми банками и столярными инструментами деда, свинарник и дом, на чердак которого вела ржавая тонкая лестница и трогать которую нам было строжайше запрещено.

Мир этого Эдема открывался нам не. Мы открывали его и узнавали по частям, весь долгий день исследуя темные углы и сонные закоулки сада и дома, пахнущие сладко и тоскливо, как воск, а вечером, по частям уносили в свои сны. Именно тогда я впервые утратил способность быстро засыпать, подолгу лежа на жестких простынях, пахнущих пылью, с открытыми глазами и ворочаясь, словно некое насекомое, опрокинутое навзничь в бессонницу.

И узнал, как звучат и поют в воспаленном сознании слова, пытаясь связаться, сцепиться друг с другом во что-то бесконечно прекрасное А утром я прокрадывался по уже обжигающим доскам веранды на самый порог и смотрел в пустой без наших игр и криков сад, и думал о том, что он глубок, как омут.

Может быть там, со дна его, кто-то невидимый так же легко смотрел на. Я смущенно улыбался, и мне было приятно и радостно оттого, что пусть чья-то чужая но ведь не совсем же!

От радости все во мне напрягалось, и, возбужденный, я всем своим существом ловил каждый миг и жест пробуждающегося дома, оживающего мира.

Запахи отделялись от красок, слова от дней. Я чувствовал, как остро пахнет от ведра, служившего нам всем ночным горшком, как упирается в мизинец сучок доски, как звенит цепью Альфа.

Как проходят дни лета. Ликование и чудо явленного сада было дано нам. И каждый, в меру своей души, благодарил Бога за эту радость восторгом и удивлением. Не в силах осознать грандиозность своего открытия в целом, мы, как мирмидоняне, переносили его образ в нашу повседневную жизнь по частичкам, творя свой космос из сухих веточек, страшных рассказов, листков раскрашенной бумаги, услышанных историй, монеток, склеивая эти частички за перевернутыми стульями, тяжелыми столовыми покрывалами, спускающимися до самого пола, скрывающими, что у нас там